Последнее время я смотрю лекции о манихействе на английском языке на одном персидском канале. Новая информация заставляет меня возвращаться к собственным прежним построениям и стихам. И всё больше убеждаюсь в интересной вещи: иногда стихотворение, написанное раньше, оказывается интуитивным открытием, которое только спустя время удаётся объяснить самому себе логически.

Так произошло и с моим стихотворением «Конец Сновидения».

Раньше в своих «Размышлялках» я много говорил о Театре, Матрице, Квесте, Архонтах и Хозяине Театра. Но манихейская космология заставляет меня кое-что уточнить.

Верховный Архонт, Ариман, не является Творцом Космоса Смешения и не создавал Матрицу, Лабораторию или Театр в том смысле, в каком Демиург создаёт мир в некоторых гностических системах. Более того, Ариман как аналог Йалдабаофа не создавал наш мир: он создал именно род людской как механизм удержания и пленения Света, а затем присвоил себе титул Бога, хотя по сути таковым не является. В нашей терминологии он не истинный Хозяин Театра, а его лжехозяин.

После возвращения Первочеловека из пленения посредством Божественных Эманаций создаётся сам Космос Смешения. Из пленённых архонтов образуется космическая система. Создаются Солнце и Луна — Корабли, возвращающие Свет, четыре колеса четырёх элементов и другие механизмы очищения Света от Мрака.

Поэтому Архонт — не абсолютный хозяин Театра.

И отсюда для меня ещё сильнее раскрывается смысл другого моего стихотворения — «Не делай Дьяволу предъяв».

Не нужно предъявлять Дьяволу претензии за существование мира. Не нужно воевать с Матрицей, Архонтами, глобалистами и искать внешнего виновника своего плена.

Архонты могут управлять судьбой непробуждённого человека. Звёзды могут вести его по написанному сценарию. Но никто не способен удержать пробудившуюся Частицу Света.

И тут неожиданно естественным становится буддийское понятие авидьи — неведения.

Корень Сансары не в том, что кто-то запер дверь.

Корень Сансары в том, что человек спит.

Более того, сама возможность реинкарнации может оказаться не наказанием, а милостью Космоса Смешения. До определённого эсхатологического момента Частица Света снова и снова получает возможность проснуться.

Для этого и приходят Спасители, Пророки, Бодхисаттвы.

Манихейство в разных культурах говорило на разных языках: в Персии — языком зороастрийской традиции, на Востоке соприкасалось с буддийским миром, на Западе говорило языком Христа и апостолов. Возможно, за различными «добрыми учениями» Мани видел одну задачу — пробуждение заключённого Света.

И тогда меняется смысл самого Квеста.

Божественный Квест может быть построен вовсе не для того, чтобы ты победил.

Его задача — чтобы однажды ты понял:

ты находишься в Квесте.

Ты переходишь из одного кабинета в другой. Играешь царя, шута, грешника, святого, победителя, жертву, борца с системой, спасителя человечества.

Но всё это роли.

Даже борьба с Матрицей может оказаться ещё одним кабинетом Матрицы.

И здесь я снова вспоминаю «Выбор Казни Короля Шутов»: перестать играть навязанные роли гораздо важнее, чем выбрать себе самую красивую роль.

Но тогда возникает страшный для человеческой личности вопрос:

а кто именно должен выйти из Квеста?

Человек невероятно цепляется за своё «я». Даже религиозное спасение он часто представляет как бесконечное продолжение самого себя: я останусь собой в Раю, я получу новое тело, я снова рожусь, я буду существовать вечно.

А что если спасать именно это «я» и не требуется?

Что если Личность, биография, социальная роль и даже привычное представление о своей отдельной Душе пустотны, потому что принадлежат Театру-Сну?

Реален Свет.

Реально Сознание Первочеловека.

А персонаж реален настолько же, насколько реален герой фильма, пока идёт фильм.

Тогда становится понятной древняя формула:

«Умри до смерти».

Речь не о самоубийстве.

Речь о смерти персонажа ещё при жизни тела.

В христианской мистико-алхимической символике этому соответствует последовательность:

смерть — воскресение — вознесение.

Умереть для роли. Проснуться. И продолжать находиться в Театре, уже понимая, что это Театр.

Отсюда для меня по-новому раскрывается и брахмачарья.

В манихейском мифе архонтам является прекрасный образ — мужской и женский. Архонты обоих полов воспламеняются похотью. Вся эта космическая сексуальность непосредственно связана со Светом и его дальнейшим пленением в мире Смешения.

Тогда брахмачарья может иметь двойной смысл.

Первый — перестать дробить Свет, передавая его следующим поколениям и создавая новые тела для продолжения Сансары.

Второй — сохранять Свет внутри себя.

И здесь возникает удивительная перекличка с индийскими представлениями о сохранении семени, теджасе, оджасе и амрите. Свами Шивананда пишет о двенадцатилетней брахмачарье. В традиционной системе духовного посвящения длительная брахмачарья предшествует окончательному отречению и саньясе.

Меня заинтересовал даже цвет одежды.

Брахмачари носит белое. Белые одежды встречаются у суфийских дервишей. Белое было связано и с манихейскими избранными.

Но в Индии белый — ещё и цвет смерти и траура.

На Западе эту роль выполняет чёрный — одновременно цвет траура и монашества.

И тогда монах оказывается своеобразным живым мертвецом.

На Востоке он может быть одет в белое, на Западе — в чёрное. Но смысл один: человек умер для прежней роли ещё до физической смерти.

И снова:

умри до смерти.

А теперь — моё стихотворение, написанное раньше этих сегодняшних построений.

Конец Сновидения

Я проснулся в своем
Сне.
И взглянул на мир
Глазами Бога

Вот мой персонаж
Из сна
С наглой миной
Преградил мою
Дорогу.

Он считает что
Он есть
И реальны все
Страданья, радость
Что ему могу я предложить
Разве только
Сладость или гадость.

Можно рассказать
Про честь и совесть
Благородство,
Аристократизм
А он пялится
Как злая обезьяна
И орет:
«Сейчас же прекрати».

«Это я реален,
А ты болен»
И уже гудки
С крестом кареты
Стоит ли свой
Драгоценный сон души
Тратить на все это?

Пот холодный на постели
Сон ушел
И настало время «яви»
Только големов
Не стало меньше
На земле
Только вот цветы
В горшке завяли.

В чьем же сне
Тогда мы все,
Ребята?
Кто-то смотрит нас
И очень Любит
Только голем на дубу
Сидит
Под собою ветку рубит.

Приходил Спаситель
И не раз
Предлагал для
Жизни Вечной
Пробудиться
Только мы по прежнему
Живём в своих грехах
Продолжая Богу
Сниться.

Сон в кошмар
Тихонько перешёл
Зло сильнее продолжает
Распаляться
Иисус уже не раз
Здесь был
И пришлось Ему опять
Распяться.

Боже, может стоит
Прекратить
Нас сновидеть
Ты же ведь устал.

Срок проснуться
К жизни Горней
Для всех Светлых
Видимо настал.

Души светлые,
Те единицы
Перейдут в красивый
Новый сон
В тот прекрасный
Город Света
В Вечный и Блистательный
Эон.

А наш мир
Исчезнет как и не был.
Души перейдут
Туда где плачь
И скрип зубовный
Свет отделится от
Тьмы
И останется и Бог
И злой Архонт
Собой
Тогда Довольны

—

Сегодня я задаю себе ещё один вопрос.

Что если Первочеловек после возвращения из пленения до сих пор спит?

Что если вся эта Сансара, весь Космос Смешения, вся грандиозная работа по отделению Света от Мрака происходит в Его Сновидении?

Тогда отдельные Частицы Света должны пробудиться внутри сна прежде, чем закончится само Сновидение.

И здесь я должен сделать ещё одно уточнение.

Когда в стихотворении я говорю о Боге как о том, кто нас сновидит, это язык поэзии.

Бог для меня находится за пределами Космической Игры.

Можно говорить, что Свет действует.

Можно говорить о Божественных Эманациях.

Можно видеть Божественную Энергию даже в сухой травинке.

Но Сам Бог, Отец Света, не является персонажем этого мира и не находится внутри Космоса Смешения.

Поэтому мистик всю жизнь тоскует.

Он тоскует не просто по красивому духовному переживанию.

Он тоскует по Дому.

Только после окончательного отделения Света от Мрака, когда освобождённые Частицы Света соединятся в Церкви Света в Блистательном Эоне, им может быть явлен Отец Света — и Свет сможет вернуться к Источнику.

До этого мы видим только отблески.

Красоту.

Музыку.

Поэзию.

Природу.

Любовь.

Свет даже в сухой травинке.

Может быть, именно поэтому всё прекрасное так мучительно напоминает мистику о чём-то, чего он никогда не видел глазами своего персонажа.

И тогда весь Квест сводится к удивительно простой вещи.

Не победить Дьявола.

Не разрушить Матрицу.

Не стать великим персонажем.

Не выиграть Театр.

А понять, что ты спишь.

Проснуться во сне.

Перестать дробить Свет.

Умереть для роли прежде смерти тела.

И вспомнить Дом.

Мою Свободу не убить.